Главная


Меню сайта
Форма входа



   

21/1/1854 Сайго отправился в Эдо в составе свиты Нариакира. Путешествие в столицу сёгуната являлось частью политической системы заложничества, известной как «санкин кодай», или «посещения с возвращением». Согласно установленному порядку, даймё поочередно проводили один год в Эдо и один год в своих домашних княжествах. Члены их семей, включая жен и детей, жили в Эдо постоянно. Эта система, основанная на средневековой традиции, изначально была средством выражения даймё своей преданности. Однако к середине семнадцатого века она была официально преобразована в жесткую систему содержания двух резиденций. Даймё обычно покидали свое родное княжество либо в четвертый, либо в восьмой месяц и проводили в Эдо около года, прежде чем вернуться домой.

Система санкин кодай создала устойчивый раскол в культуре феодальных правителей. После середины семнадцатого века почти все даймё получали воспитание в Эдо, а не в своих «домашних княжествах». Большинство даймё не видели тех княжеств, где им предстояло править, вплоть до выхода из подросткового возраста. Сам Нариакира впервые увидел Кагосима только в 1835 году, когда ему уже было двадцать шесть. Многие его критики отмечали, что он так и не овладел диалектом Сацума и поэтому его речь всегда звучала, как речь чужака. Нариакира и в самом деле чувствовал себя политически более уверенно в Эдо, чем в Кагосима. Его кампания, направленная на ускорение отставки Нариоки, сдвинулась с мертвой точки только после того, как он использовал свои связи в Эдо и заручился поддержкой других даймё. Отчужденность Нариакира от своих владений не была чем-то необычным. Многих молодых правителей тревожила культурная пропасть между Эдо и их княжествами.

Например, даймё Цугару Нобумаса, впервые увидевший родной Хиросаки в 1661 году, был поражен грубостью своих вассалов. В коротком стихотворении он описал их как едва цивилизованных людей, живущих в отдаленном уголке холодного и пустынного региона. Таким образом, представители правящей элиты Японии имели общий опыт: они все выросли и получили образование в одном городе, и они все изначально чувствовали себя чужаками в своих собственных княжествах.

Этот разрыв между провинциальной и столичной культурой затрагивал и многих вассалов. У тех из них, кто подолгу жил в Эдо, вырабатывался широкий взгляд на общенациональные проблемы. Их понимание политики было сфокусировано скорее на сёгунате, чем на деталях внутренней политики их собственного княжества. Вассалы, проживавшие в Эдо, косвенно испытывали на себе результаты своей домашней политики. Например, они понимали, что плохой урожай означает сокращение расходов на содержание резиденций в Эдо. Но главное, они имели более четкое представление о положении их даймё относительно других феодальных правителей и самого сегуна. Сайго, будучи чиновником налогового управления, имел лишь самое смутное представление о пропасти, разделяющей культуры Эдо и Кагосима. Таким образом, его акклиматизация к столичной жизни была хотя и трудной, но весьма полезной.

Хотя сам Сайго не вел дневник, вассал высокого ранга Ямада Тамэмаса подробно записал все детали путешествия 1854 года в Эдо. Как многие высокопоставленные вассалы, Ямада имел изысканный вкус. Его дневник содержит подробные описания тех местных деликатесов, которые ему удалось отведать в каждом из крупных населенных пунктов, расположенных вдоль главных почтовых дорог. Но его дневник также является косвенной хроникой жизни Сайго, с помощью которой мы можем узнать, где Сайго находился и что он делал день за днем. Посольство покинуло Кагосима в ясную погоду, 21/1/1854, около шести утра. Нариакира несли в паланкине, но большинство его вассалов, в том числе и Сайго, шли в Эдо пешком, и таким образом они проделали путь длиною более девятисот миль. 24/1 процессия, преодолевавшая за день около двадцати миль, прибыла в город Идзуми, расположенный на северной границе княжества Сацума. На следующий день, несмотря на снег и необычный для этого времени года холод, процессия вышла затемно и продолжила свой путь на север. В то же утро они пересекли границу княжества Кумамото, и Сайго впервые в своей жизни оказался за пределами Сацума. На протяжении всего путешествия к процессии направлялся почти непрерывный поток посланников и визитеров. Местные правители и торговцы подносили в подарок изысканные яства, сладости и напитки. Почти каждый день прибывали гонцы с новостями от сацумских чиновников из Эдо и Кагосима, а также с приветствиями и новостями от других правителей. Большая часть этого трафика не содержала ничего особенного и проходила для посольства почти незамеченной. Однако 1/2 даймё получил тревожную новость о том, что у побережья Урага, всего лишь в нескольких милях от замка Эдо, появились иностранные военные суда. Двумя днями позже процессия пересела на корабли в Кокура, пересекла пролив Симоносэки и прибыла на главный остров Хонсю; это был первый раз, когда Сайго покинул свой родной остров. Посольство продолжило свой путь в восточном направлении и 19/2 остановилось в Фусими, на окраине Киото. Двумя неделями позже процессия остановилась для отдыха в Канага-ва, где у нее появилась возможность воочию увидеть знаменитые «черные корабли» чужеземцев. Посмотрев на восток, в сторону Тихого океана, Сайго мог лично убедиться в серьезности внешнеполитического кризиса, который в конечном итоге помог разрушить сёгунат.

«Черные корабли» были частью флота коммодора Мэтью Перри, вернувшегося потребовать от сёгуната заключения торгового договора с Соединенными Штатами. Миссия Перри была кульминацией длительного процесса оказания давления на Японию американцами и европейцами. Большую часть девятнадцатого века Япония сводила к минимуму прямые контакты с западным миром. Напротив, в начале шестнадцатого столетия Япония вела интенсивную торговлю с Испанией, Португалией, Голландией и Англией, а также со своими азиатскими соседями. Одно время японский экспорт серебра составлял 30 процентов от объема общемирового производства, и страна также была крупным экспортером оружия. Однако в 1630-х Япония резко ограничила контакты с внешним миром. Японским купцам, находившимся за морем, было приказано вернуться, и сёгунат запретил строительство океанских судов. Торговля с Европой сократилась до минимума. Миссионерская деятельность испанцев и португальцев встревожила сёгунат, и они были изгнаны из Японии. Между тем англичане не выдержали конкуренции с голландцами и удалились из Японии по финансовым причинам. В результате этих событий голландцы, чье местопребывание было ограничено искусственным островом Дэсима в бухте Нагасаки, получили де-факто монополию на торговлю с Японией.

Первые сегуны Токугава не пытались ясно сформулировать общую политику торговли с Европой. Их действия были обусловлены скорее насущными, прагматическими соображениями, связанными с контролем миссионерской деятельности и регулированием внешней торговли. Но последующие поколения интерпретировали эти директивы как отказ от всех контактов с Западом, за исключением голландской концессии в Нагасаки. К 1790-м сёгунат уже говорил о «древней» традиции ограничения контактов с Западом. Эта новая «древняя» политика принесла сёгунату серьезные неприятности. Когда влияние Голландии в Восточной Азии иссякло,

Япония столкнулась со все более агрессивными требованиями со стороны Соединенных Штатов, России и Великобритании. В 1790-х русские исследователи начали бороздить воды Хоккайдо, и в 1792 году российский двор официально потребовал от Японии заключения торгового договора. Сёгунат ответил отказом, но русских это не смутило, и они продолжили оказывать на него давление. В 1807 году произошло столкновение между русскими и японскими войсками. Надвигающийся военный конфликт между Россией и Японией остановили наполеоновские войны, но опасный прецедент уже был создан. Поведение Британии было не менее угрожающим. В 1808-м британский фрегат «Фаэтон» зашел в бухту Нагасаки под голландским флагом, а затем, под предлогом ведения наполеоновских войн, похитил голландских чиновников и угрожал поджечь голландские корабли. Инцидент был решен без дальнейшего насилия, но в результате чиновники сёгуната стали с большим подозрением относиться к намерениям Британии. В 1825 году, после того, как моряки с британского корабля сошли на берег в княжестве Мито в поисках провизии, сёгунат издал эдикт о действиях «без долгих размышлений». Отныне местные власти должны были топить любые иностранные корабли, приблизившиеся к японским берегам, даже если это означало случайное уничтожение китайских, корейских или голландских судов. Война была лучше, чем торговля.

Когда сёгунат узнал о поражении Китая в первой «опиумной» войне (1839—1842), он отменил эдикт и призвал местных чиновников оказывать помощь западным кораблям, потерпевшим бедствие. Однако это уже не могло предотвратить приближающийся кризис. «Опиумная» война заставила японских чиновников и интеллектуалов остро осознать все ужасы империалистической «свободной торговли»: чтобы защитить своих торговцев, Британия вынудила Китай легализировать импорт опиума — продукта, запрещенного в самой Британии. Горстка прогрессивных японских мыслителей теперь отчетливо понимала, что Японии потребуется западное оружие, чтобы отразить западную агрессию. Победа Британии над Японией убедила их в том, что Японии необходимо приобрести, за счет торговли, это грозное оружие.

Лидеры Сацума прекрасно осознавали как выгоды, так и опасности международных отношений. Княжество получало большую выгоду от внешней торговли через Рюкю, но теперь ему приходилось противостоять французским и британским посланникам, требовавшим заключения торговых договоров. Эти требования угрожали разрушить сложную, но стабильную систему договоренностей во внешней политике. Острова Рюкю фактически находились под контролем Японии, но Китай рассматривал царство Рюкю как самостоятельное государство и считал местного правителя вассалом императора из правящей династии Цин. Таким образом, в зависимости от точки зрения, царство Рюкю можно было рассматривать как вассальное государство Сацума, как вассальное государство сёгуната, как вассальное государство Китая или как независимое царство. Эта уловка предоставляла княжеству Сацума доступ на восточно-азиатские рынки через царство Рюкю и в то же время предупреждала территориальный конфликт между Японией и Китаем. Однако требования, которые предъявляли к княжеству французы и британцы, угрожали предать эти соглашения широкой огласке. В контексте современной европейской дипломатии царство Рюкю не могло быть одновременно китайским, японским и независимым.

Однако в конечном итоге Японию для западной торговли «открыли» не британцы, не французы, не русские, а Соединенные Штаты. Интерес американцев к Японии был разожжен несколькими обстоятельствами, в числе которых были присоединение Калифорнии в 1848 году и сокращение численности китов в водах Атлантики. Американские военные стратеги надеялись использовать японские порты и обильные запасы японского угля для заправки растущего военного флота паровых судов. Китобои были заинтересованы в ведении промысла в северной части Тихого океана, и, кроме того, существовал общий интерес к торговле как с Японией, так и с Китаем. Установление торговых и дипломатических отношений с Японией также соответствовало более широким американским амбициям заявить о себе как о могущественной тихоокеанской державе.

В 1846 году первая американская экспедиция, которую возглавлял Джеймс Биддли, наткнувшись на стандартные отговорки сёгуната, была вынуждена отправиться домой ни с чем. Биддли пытался проводить американскую политику, используя подчеркнуто миролюбивый тон. Когда агрессивный самурай сбил его с ног, он сохранил спокойствие и не потребовал компенсации. Однако сёгунат увидел в его действиях слабость, а не терпимость. В 1849 году Соединенные Штаты подписали общее соглашение о репатриации американских моряков, потерпевших кораблекрушение, но там ничего не говорилось о заправке и снабжении судов, дипломатическом признании или торговле. Неудача этих миссий определила стратегию коммодора Перри, последователя Биддли, который решил сломить сопротивление сёгуната, не прибегая к войне. 3/6/1853 (8 июля) Перри, прибегнув к хорошо рассчитанному акту устрашения, ввел в залив Эдо эскадру из четырех военных судов. Флагманский корабль Перри, пароход «Саскуэханна», представлял собой образец последних достижений в искусстве кораблестроения. При водоизмещении более 2400 тонн он соответствовал по меньшей мере пятнадцати японским кораблям, собранным вместе. «Саскуэханна» и «Миссисипи» (1700-тонный пароход) вошли в залив Эдо на скорости около девяти узлов, оставив далеко позади весь военный флот сёгуната. Чиновники сёгуната были поражены мощным вооружением этих кораблей. Кагава Эйдзаэмон, судебный чиновник из Урага, насчитал около семидесяти крупнокалиберных орудий. По берегам залива Эдо у сёгуната было расположено около ста пушек, но лишь одиннадцать из них имели сравнимый калибр. Четыре корабля эскадры Перри превзошли своей огневой мощью всю береговую артиллерию верховного правителя Японии. Сёгунат был вынужден принять просьбу президента Милларда Филлмора о заключении торгового договора с Соединенными Штатами. Перри «вторгся» в Японию без единого выстрела.

Доставив письмо Филлмора, Перри покинул залив Эдо с обещанием вернуться на следующий год. Его визит поставил сёгунат в весьма затруднительное положение. Сёгунат мог отклонить требование американцев о заключении договора, но только рискуя вступить в прямое военное противостояние. Перспектива сражения с американским флотом выглядела крайне непривлекательно, учитывая подавляющую огневую мощь маленькой эскадры Перри. Но альтернатива выглядела ничуть не лучше. Как мог сёгунат резко отказаться от «древней» политики самоизоляции, не признавшись открыто в своей военной слабости? Сёгунат столкнулся с этой дилеммой в особенно трудный момент, поскольку правящий сёгун, Токугава Иэёси (1793-1853), находился при смерти и не мог лично справиться с кризисом. Эта задача легла на плечи Абэ Масахиро, даймё Фукуяма и председателя совета старейшин сёгуната. Столкнувшись с двумя одинаково неприемлемыми альтернативами, Абэ решил посоветоваться с другими даймё. Это было разумное решение: поскольку тяжесть мобилизации войск легла бы в основном на плечи даймё, Абэ, вполне обоснованно, требовалось услышать их мнение. Абэ также чувствовал, что любое решение встретит самое ожесточенное сопротивление, и он хотел создать для себя политическое прикрытие. Однако, несмотря на всю свою практичность и разумность, решение проконсультироваться с даймё являлось беспрецедентным. Правительство сегуна, которое традиционно командовало даймё во время войны, теперь спрашивало мнение этих людей по вопросу, связанному с национальной безопасностью. Что хуже, даймё не дали Абэ четкого совета. Из сохранившихся записей нам известно, что большинство высказались за противоречивые цели, состоявшие в том, чтобы отказаться от заключения договора и в то же время избежать вооруженного конфликта. Единственный консенсус был достигнут в негативном отношении к войне, к которой большинство даймё были не готовы. В свете этого нежелания сражаться Абэ решил, по возвращении Перри, подписать договор, ограничив его, насколько это будет возможно.

Однако, когда 16/1/1854 (13 февраля) Перри вернулся, он повысил ставку. Его флот увеличился по сравнению с предыдущим годом, и в нем теперь насчитывалось три парохода («Паухэтан», «Саскуэханна» и «Миссисипи») и четыре парусных судна. Сёгунат ожидал, что Перри остановится в Урага, маленьком порту у входа в залив Эдо, где он стоял на якоре в 1853 году. Однако ко->абли Перри миновали Урага и направились прямо к амку Эдо. Сёгунат отчаянно пытался остановить его, но коммодор, так же как и в 1853-м, использовал ненасильственное устрашение. Уверенный в военном превосходстве своего флота, он проигнорировал требования сёгуната и бросил якорь у деревушки Йокохама. Предприняв несколько бесплодных попыток вернуть Перри в Урага, японские чиновники смирились и 10/2/1854 начали с ним официальные переговоры. Агрессивное, но ненасильственное прибытие Перри определило тон этих переговоров. Сёгунат согласился подписать основной договор, позволяющий американским кораблям пополнять запасы топлива и продовольствия, но надеялся уклониться от заключения каких либо соглашений в области торговли. Перри, со своей стороны, был преисполнен решимости заключить торговый договор. В конце концов обе стороны пришли к компромиссу: сёгунат открыл для американских кораблей отдаленные порты Хакодатэ и Симода и согласился принять американского консула для ведения дальнейших переговоров, в то время как Перри отказался от своих требований об установлении полномасштабных торговых связей. Договор был подписан 31 марта (3/3/1854), за два дня до того, как Сайго увидел флот Перри. Сёгунат сумел пережить серьезный кризис. Но ущерб, нанесенный режиму, имел долговременное воздействие. Верховный военный правитель Японии сдался американцам без единого выстрела.

Сайго проявил удивительную прозорливость в отношении этих событий. В письме, датированном 28/5/1853, то есть всего лишь несколькими днями до первого визита Перри, Сайго писал, что поскольку иностранные корабли уже подходят к берегам Рюкю, то в самом ближайшем времени за ними должны последовать и другие. Он предполагал, что к Сацума могут обратиться с просьбой оказать помощь в защите Эдо и Нагасаки. Связь Сацума с Рюкю позволяла Сайго лучше понимать западную угрозу. Покинув Эдо в 1853 году, эскадра Перри дошла лишь до Гонконга, а в 1854-м, на обратном пути в Эдо, она на месяц остановилась у берегов Рюкю. Сайго мог узнать о внешнеполитических проблемах от своего друга Окубо, отец которого принимал непосредственное участие во взаимоотношениях с Рюкю. Но хотя Сайго пересказал визит Перри, он не видел западных кораблей до своего визита в Канага-ва. Ддя Сайго «черные корабли» из эскадры Перри стали первым физическим доказательством существования высокоразвитой цивилизации за пределами Азии. Он предвидел западную угрозу, но теперь она материализовалась перед его глазами.Столица сёгуната

6/3 Нариакира со всей своей свитой прибыл в Эдо. Даймё направился на свою виллу в Таканава, в то время как остальная часть процессии продолжила свой путь до резиденции княжества, прибыв туда около 14:00. Для самураев, которые регулярно сопровождали даймё, это был долгожданный конец долгого путешествия; они снова оказались «дома». Как написал Ямада в своем дневнике: «Мы поздравили друг друга и на этом временно распрощались. Скоро мы снова соединимся в единую семью и будем наслаждаться вином и хорошим угощением». Однако для Сайго это был опыт совершенно иного рода. Кроме того, что он не мог считать Эдо своим «домом», это был самый большой и самый космополитический город в Японии.

Масштаб столицы сёгуната, скорее всего, превосходил все, что только мог себе представить Сайго. К 1731 году в Эдо уже проживало более одного миллиона человек, что примерно в пятнадцать раз превышало численность жителей Кагосима и почти в два раза — все население княжества Сацума. Около половины этих людей были торговцами и ремесленниками, что делало Эдо уникальным центром потребительской культуры. К началу восемнадцатого века город ежегодно импортировал около 800 000 бочонков саке, более 100 000 бочонков соевого соуса и до 18 миллионов вязанок дров. Кроме того, к этому времени в Эдо насчитывалось несколько десятков театров, более 600 книжных лавок и более 6000 ресторанов. Город одновременно являлся центром высокой культуры и явного декадентства, откуда вели свое происхождение все модные нововведения в прозе, поэзии, театре, еде и одежде. Разумеется, Эдо не был единственным крупным городом Японии и даже единственной японской столицей. Император жил в Киото, городе, который оставался центром традиционной культуры. Экономически главным конкурентом Эдо был город Осака, ввиду своего большого значения для торговли рисом, известный как «кухня страны» (тэнка но дайдокоро). Но хотя Осака являлся крупным деловым и финансовым центром, его политическое значение было небольшим. Киото, несмотря на свою важную роль для императорской политики и высокой культуры, имел лишь второстепенное значение для коммерции. Напротив, Эдо был важен почти во всех аспектах: это был центр культуры, торговли, политики и новых идей.

Политическая, экономическая и культурная роль Эдо находились в тесной взаимосвязи. Чтобы оплачивать расходы на проживание в столице, даймё и их вассалам требовались услуги оптовых торговцев. Эти торговцы получали из княжеств крупные партии товара, чаще всего риса, и продавали его на рынках Эдо, Киото и Осака. После вычета процента за свои услуги они отправляли выручку, в золоте или серебре, официальным представителям княжества в Эдо. Эта простая функция имела критическое значение для системы санкин ко-дай, поскольку они не смогли бы удовлетворять свои потребности в Эдо без наличных денег. На самом деле оптовые торговцы начали исполнять роль банкиров. Они выдавали княжествам деньги под процент, принимая в качестве обеспечения урожай будущего года. Благодаря системе санкин кодай Эдо быстро вырос до главного конкурента Осака в качестве коммерческого и финансового центра.

Регулярное присутствие в столице японского сёгуната воинской элиты привело к появлению удивительной культуры потребления. В культуре Эдо, которую достаточно обоснованно сравнивают с придворной культурой Версаля, даймё тратили неординарные ресурсы и усилия на политически мотивированные развлечения. К началу восемнадцатого века собрания в Эдо стали средствами публичной демонстрации культуры, воспитания и утонченности. Даймё конкурировали друг с другом, стремясь заручиться услугами самых известных мастеров чайной церемонии, ландшафтных дизайнеров, исполнителей баллад, поэтов и актеров. В их среде также существовал большой интерес к иностранным вещам. Так, например, в 1824 году дедушка Симадзу Нариакира, Сигэхидэ, желая произвести впечатление на директора сёгунской академии, устроил роскошный китайский пир из тринадцати перемен блюд, на котором гости могли отведать более пятидесяти отдельных яств.

Судя по всему, Сайго был ошеломлен волнующим многообразием этого огромного города. В своем первом сохранившемся письме из Эдо, адресованном его дядям по материнской линии, Сайго описывает утонченный характер своих новых друзей и пытается заверить свою семью в том, что он не станет жертвой столичных соблазнов. По его словам, он общается только с хорошими людьми. Отчасти противореча самому себе, далее Сайго заявляет, что в отличие от других своих знакомых, впервые оказавшихся в Эдо, он не посещает бордели в районе Синагава. Ближайшими новыми друзьями Сайго были люди схожего ранга и происхождения: Ояма Цунаёси, Кабаяма Санэн и Каэда Нобуёси. Эти трое прибыли в Эдо в 1852 году в качестве прислужников на чайной церемонии, хотя их действительные обязанности имели мало общего с чаем. Как и Сайго, они были личными помощниками Нариакира, людьми, чей низкий ранг позволял им встречаться с даймё без соблюдения протокола формальной аудиенции.

С помощью Кабаяма Сайго познакомился с бурной интеллектуальной жизнью Эдо. Хотя Сайго изучил и прочитал почти все, что было для него доступно в Кагосима, Эдо представлял собой совершенно иной мир. В течение ближайших нескольких месяцев Сайго был полностью захвачен тем, что для него являлось совершенно новой идеологией: учением Мито (Мито гаку-ха), или «исторической школы». Знакомство Сайго с учением Мито в 1854 и 1855 годах полностью изменило его взгляды на мир.

Учение Мито представляло собой политическую школу, созданную приверженцами императорской власти из княжества Мито, правители которого находились в родственных отношениях с домом Токугава. Даймё Мито были потомками Токугава Иэясу, правда, через его одиннадцатого сына, Ёрифуса, а не главного наследника Хидэтада. Это означало, что княжество Мито, в случае кризиса наследования, могло предоставить законного наследника из сёгунского рода, и в силу этого обстоятельства дом Мито обладал особым статусом среди даймё. Однако, учитывая их близкую связь с домом сегуна, достаточно парадоксально, что именно адепты учения Мито выступили в защиту института монархической власти, провозгласив императора мистическим и символическим воплощением всей японской цивилизации. С современной точки зрения это был абсолютно самоубийственный проект, поскольку последователи «исторической школы» выступали за суверенитет императора, которого в 1868 году вернули к власти, чтобы сокрушить сёгунат, а в 1870-х использовали для оправдания упразднения всех княжеств, включая Мито. Но учение Мито казалось совершенно разумным в контексте политики и философии феодальной Японии. Его последователи говорили, что император должен «скорее царить, чем управлять». Во всем учении Мито ничего не говорилось о том, что вместо сегуна должен править император. Его философия скорее предполагала правление воинов во имя императора. Это предложение имело хорошо обоснованный исторический прецедент: императорский дом был, по сути, лишен реальной власти с 800-х годов. Сегуны из рода Токугава номинально считались слугами императора, но на практике они отдавали приказы императорскому дому.

Чтобы подчеркнуть роль сегуна в качестве императорского слуги, апологеты учения Мито старались усилить, а не подорвать легитимность сегуна. Их программа была основана на религиозной ауре императора. Согласно учению Мито, императорская династическая линия простиралась непрерывно до зари времен. Император был прямым потомком богини солнца, Аматэ-расу, и поэтому его власть была божественной и трансцендентной. Основываясь на своем божественном происхождении, последователи Мито утверждали, что японская политика получит прилив новых сил за счет почитания императора. Сёгун был законным правителем не только потому, что он победил всех соперников, но также и потому, что он являлся слугою императора. Точно так же легитимность власти даймё основывалась на том, что они были слугами слуги императора. Сама богиня солнца обязывала простолюдинов повиноваться своим даймё.

Исходя из своей веры в божественность императора, последователи «исторической школы» выступали за минимум контактов с Западом и еще большее усиление запретов сёгуната на внешнюю торговлю. Их враждебное отношение к торговле с Западом проистекало из страха духовного осквернения. Ничто не могло подорвать национальное единство эффективнее, чем иностранная религия, а все, что проникало в Японию с Запада, было пропитано христианством. Ведущий идеолог «исторической школы» 1850-х, Фудзита Токо, верил в то, что все западные книги несут в себе скрытое христианское послание. Последователи учения Мито постоянно подчеркивали превосходство духовного над материальным. Накануне визита Перри даймё Мито, Токугава Нариаки, заявил, что сёгунату следует опасаться мира больше, чем войны. Открытый конфликт, писал он, гальванизирует воинское сословие и «многократно повысит моральный дух страны». Получив такую мотивацию, японцы смогут изгнать всех чужеземцев. Нариаки признавал превосходство западного оружия, но при этом он, как и Токо, считал, что определяющее значение в конфликте будут иметь моральный дух и тактика, а не техника. Люди, вдохновленные сражаться за свои принципы, выстоят в сражении с западными войсками, и то, чего японцам не хватает в области техники, можно будет восполнить за счет стратегии. Западные военные корабли, несомненно, обладают большим превосходством, но чтобы атаковать Японию, чужеземцам потребуется высадиться на берег. Как только они окажутся на суше, их преимущество исчезнет, и отважные самураи, вооруженные мечами и копьями, сметут их обратно в море. Мыслители «исторической школы» не отрицали преимуществ западной технологии, но они сомневались в том, что технология стоит риска интенсивных контактов с иностранцами.

С современной точки зрения учение Мито кажется наивным и нетерпимым ко всему иностранному. Его последователи использовали воображаемое прошлое, чтобы с его помощью противостоять хаотичному и угрожающему настоящему. Но Сайго, как и многие его современники, находил учение Мито вдохновляющим и захватывающим. Благодаря приверженности этого учения существующему классовому порядку оно казалось знакомым и удобным, а привлечение богини солнца наделяло его консервативное содержание живостью и энергией. На протяжении нескольких лет социальная и интеллектуальная жизнь Сайго в Эдо вращалась вокруг учения Мито, и в ходе своих интеллектуальных поисков он встречался с самураями из разных уголков Японии. Сайго принимал участие в регулярных семинарах, которые посещали самураи из северо-восточных княжеств Этидзэн и Мито и юго-западных княжеств Кума-мото и Янагава. Все они, по словам Сайго, были «преданными сторонниками учения Мито». У Сайго также сложились тесные личные отношения с двумя ведущими мыслителями «исторической школы» — Фудзита То-о и Тода Тюдайи. В часто цитируемом письме он опи-шает слушание Фудзита Токо как почти трансцен-ентный опыт. Это было, пишет он, «все равно, что искупаться в чистой родниковой воде: все неприятности и тревоги исчезли, и мой разум стал тихим и безмятежным». Такое же большое впечатление произвел на Сайго даймё Мито, Токугава Нариаки, вассалом которого был Фудзита. «Я являюсь таким горячим сторонником Нариаки, — писал он с осознанной гиперболичностью, — что, если его светлость возглавит выступление против чужеземцев и даст сигнал к атаке, я брошусь вперед без малейших колебаний». Эти ранние письма позволяют нам понять идеи и устремления, которые сформировали жизненную позицию Сайго. Он искал трансцендентной внутренней ясности, которую связывал с отстранением от повседневных практических забот. В момент истинной ясности сознания, считал Сайго, инстинкт является лучшим проводником, чем логические рассуждения. Хотя до нас дошли лишь немногие из ранних писем Сайго, тем не менее не вызывает никаких сомнений то, что встреча с Токо стала для него поворотной точкой. До встречи с Токо Сайго не писал об императоре и не называл Японию «землей императора». После этой встречи Сайго регулярно упоминал институт императорской власти, чтобы сформулировать свои мысли и действия.

Господин Сайго, Нариакира, не проявлял особого беспокойства из-за его связей с другим княжеством. Хотя все княжества были потенциальными политическими соперниками, Нариаки и Нариакира заключили союз. Как и Нариаки, Нариакира был сторонником усиления роли императора в японской политике. Их позиции различались в вопросах внешней торговли, поскольку Нариакира был в значительно большей степени впечатлен западной технологией, чем правитель Мито. Но Нариакира тем не менее разделял подозрительное отношение Нариаки к требованиям Запада. Нариакира хотел получить доступ к западной технологии, но без подписания унизительного торгового договора. Это привело к формированию стратегического союза Сацума и Мито, и в 1853 году Нариакира выдвинул Нариаки на должность специального советника сёгуната по вопросам национальной обороны.

Интеллектуальная связь Сайго с учением Мито не ослабила его преданности собственному господину. Будучи ярым приверженцем политики княжества, он активно искал способы, которые помогли бы низвергнуть политических врагов Нариакира. Его письма свидетельствуют о почти слепой преданности Нариакира. Например, 8/1854 он заявил о том, что готов умереть, лишь бы отомстить за своего господина. Поводом для такого заявления стала еще одна загадочная семейная трагедия: в предыдущем месяце Нариакира и его сын Торадзюмару заболели дизентерией. Хотя сам Нариакира постепенно поправился, участь Торадзюмару оказалась более печальной. Единственный выживший сын Нариакира умер 24/7/1854 в возрасте пяти лет. Сайго был переполнен горем. «Я не могу углубляться в детали, — писал он своему другу Фукусимая Дзода, — поскольку мои слезы достигают бумаги раньше кончика кисти». Как и многие союзники Нариакира, Сайго подозревал заговор. Поскольку Торадзюмару был последним выжившим сыном Нариакира, его смерть значительно повышала шансы на то, что наследником Нариакира станет сын Хисамицу или он сам. Учитывая эти политические обстоятельства, Сайго пришел к выводу, что болезнь была делом рук Юра. Он был в ярости: «В глубине сердца я сожалею о том, что живу, и весь пылаю от гнева». Он объявил о том, что с радостью умрет, если только сумеет уничтожить Юра и «избавить страну от поразивших ее бедствий». Клятва Сайго свидетельствует о влиянии учения Оёмэй. Сокрушив Юра, Сайго надеялся «достичь великого покоя смерти и воспарить на небеса». Идея, согласно которой Сайго мог достичь трансцендентного покоя за счет совершения акта чистой добродетели, была полностью основана на философской традиции школы Оёмэй. Но страстная преданность Сайго не ограничивалась проблемами его господина. Когда в 1856 году стало известно, что любовница Нариакира забеременела, Сайго горячо молился о рождении здорового сына. Он поклялся соблюдать монашеский обет целомудрия в случае рождения потенциального наследника. В мрачном письме своим дядям он говорит о преданности господину, которая определяет весь его жизненный путь: «Я буду хранить эту клятву с полной искренностью до тех пор, пока дышу, и хотя мне кажется, что мне осталось жить не более двух-трех лет, я от всей души надеюсь, что перед смертью успею увидеть рождение наследника моего господина».

Несмотря на почти единодушие во взглядах Нариаки и Нариакира, Сайго в конечном итоге оказался в политически неудобном положении. Это произошло накануне кризиса из-за наследования титула сегуна. Спор из-за наследования был вызван ухудшением здоровья Иэсада Токугава (1824—1858), тринадцатого сегуна из рода Токугава. Иэсада стал сегуном в 1853 году, всего лишь через несколько дней после отбытия Перри. Хотя Иэсада стал сегуном в двадцать девять лет, он страдал физической немощью, не мог ясно говорить или сидеть прямо даже на протяжении получаса. Современные исследователи предполагают, что он страдал от эпилепсии. Кроме того, у него не было детей, и казалось крайне маловероятным, что он когда-нибудь сумеет произвести на свет сына. В силу данных обстоятельств вопрос о назначении наследника приобрел первостепенное значение. В обычных условиях этот вопрос был бы решен прямолинейно. Хотя Иэсада не имел сына, у него был двоюродный брат, Токугава Иэмоти, сын даймё княжества Кии. Но хотя ИэмоТи обладал безупречной родословной, он не мог, в возрасте восьми лет, !~нушать уверенность в качестве верховного правителя Японии. Выбор Иэмоти в качестве наследника на практике означал бы передачу всей полноты власти административному аппарату сёгуната. Иэмоти был бы назначен регентом, а реальная власть оказалась бы в руках высокопоставленных даймё фудаи из совета старейшин сёгуната. У такого соглашения уже имелся исторический прецедент, и Иэмоти пользовался широкой поддержкой сторонников сёгуната. Однако, по мнению многих самураев, приближающийся внешнеполитический кризис требовал нового подхода. Японии требовался лидер, который мог бы самостоятельно проводить встречи с иностранными посланниками. Кроме того, коллегиальное правление вряд ли способствовало бы проведению реформ, необходимых Японии для достойного ответа на иностранную угрозу. Исходя из этих соображений, недовольные даймё выдвинули альтернативную кандидатуру — Хитоцубаси Кэйки, седьмого сына даймё Мито Токугава Нариаки.

Кэйки был зрелым, здоровым, интеллигентным мужми в пользу его кандидатуры. Сторонники Кэйки говорили, что сложившаяся обстановка требует «зрелого», «здорового» и «популярного» сегуна. Этот образ вызы
Друзья сайта
  • Создать сайт
  •    http://www.budoweb.ru 
  • www.koicombat.org

  • http://catalog.xvatit.com
    Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 314



    Copyright MyCorp © 2017