Главная


Меню сайта
Форма входа



   
Честь

Чувство чести, заключающее в себе живое осознание личного достоинства и ценности личности, было неотъемлемым для самурая, рожденного и воспитанного в понимании собственных обязанностей и привилегий своего рода занятий. Хотя японское слово, которым в наши дни обычно переводится слово «честь», использовалось не так широко, однако саму идею передавали такие понятия, как на (имя), мэммоку (лицо), гуай-бун (молва), которые соответственно приводят на ум — библейское употребление слова «имя», эволюцию термина «личность» (персона), ведущего свое начало от масок греческой трагедии, а также термин «слава». Доброе имя — репутация, «бессмертная часть личности, остальные части которой животные», — принималось как нечто само по себе ценное, любое покушение на его безупречность ощущалось как стыд, а стыд (рен-ти-син) был одним из основных чувств, которые воспитывались в юношах. «Над тобой будут смеяться», «Ты опозоришься», «Как тебе не стыдно?» — это был крайний способ повлиять на поведение виновного юноши. Подобные обращения к его чести задевали ребенка до глубины души, как будто он был «вскормлен» честью еще в утробе матери; ведь воспитание чести начинается еще до рождения, поскольку она тесно связана с сильным семейным самосознанием. «После распада семей, — говорит Бальзак, — общество потеряло фундаментальную силу, которую Монтескье называл честью». Да, чувство стыда представляется мне одним из первых признаков нравственного самосознания народа. Самым первым и наихудшим наказанием, которое понесло человечество за то, что отведало запретного плода, были, по-моему, не муки рождения, не терния и волчцы, а пробуждение чувства стыда. Мало можно найти в истории ситуаций, равных по напряжению сцене, где первая мать с тяжко вздымающейся грудью, дрожащими пальцами грубой иглой сшивает фиговые листки, которые собрал для нее сокрушенный муж. Первый плод непослушания так неотвязно цепляется за нас, как ничто другое. Вся изобретательность человечества в ремесле портного не сумела придумать такого передника, который бы как следует прикрыл наш стыд. Прав был тот самурай, который еще в ранней юности отказался идти на малейшую сделку с совестью: «Потому что, — сказал он, — бесчестье подобно шраму на дереве, который со временем, вместо того чтобы изгладиться, только увеличивается».

Много веков назад Мэнцзы учил тому, что позднее, почти слово в слово, повторил Карлейль: «Стыд — основа всех добродетелей, хороших манер и нравственности».

Не имея своего Норфолка, в уста которого Шекспир вложил столь красноречивые слова, японцы тем не менее ощущают страх позора перед дамокловым мечом, нависшим над головами так, что порой противодействие ему приобретает уродливые формы. Во имя чести совершались поступки, которым нет оправдания в кодексе бусидо. При малейшем, часто выдуманном оскорблении запальчивый фанфарон вспыхивал и хватался за меч. Сколько ссор возникало на пустом месте, сколько было загублено невинных жизней. Одна история рассказывает о добропорядочном горожанине, который обратил внимание буси на то, что у того по спине скачет блоха, и тут же пал, разрубленный надвое самурайским мечом, по той простой, хотя и сомнительной причине, что он нанес непростительное оскорбление благородному воину, отождествив его со зверем, ведь блохи — это паразиты, живущие на животных. Хочу заметить, что подобные истории слишком нелепы, чтобы в них поверить. Однако уже то, что они имели хождение, свидетельствует о трех вещах: во-первых, это то, что их придумывали, дабы держать простой народ в благоговении и страхе; во-вторых, самураи действительно злоупотребляли понятием чести; и в-третьих, что у них в высшей степени было развито ощущение стыда. Было бы крайне несправедливо на основании одного патологического случая осуждать сам принцип, более несправедливо, чем осуждать истинное учение Христа, исходя из существования религиозного фанатизма и таких крайностей, как инквизиция и ханжество. Но как в религиозной мании есть нечто благородное и находящее отклик в душе, в отличие от белой горячки алкоголизма, так же и в этой чрезмерной чувствительности самурая в вопросах чести разве не видим мы корень истинной добродетели?

Болезненные крайности, в которые склонны были впадать самураи в своей излишней чувствительности к кодексу чести, вполне уравновешивались учением о великодушии и терпении. Обиды по ничтожному поводу понимались как несдержанность и высмеивались. Популярная пословица гласила: «Вытерпеть то, что, по-твоему, нельзя вытерпеть, это и значит на самом деле вытерпеть». Великий Иэясу оставил потомкам несколько изречений, среди которых есть следующее: «Жизнь человека — долгая дорога с тяжелой ношей на плечах. Не спеши... Никого не упрекай, но всегда следи за своими пороками... Выдержка — основа долголетия». Своей жизнью подтверждал он то, что проповедовал. Один остроумный сочинитель вложил в уста трех легендарных персонажей японской истории такие краткие, но показательные слова. Нобунага: «Если соловей не запоет вовремя, я убью его»; Хидэёси: «Я заставлю его петь для меня»; Иэясу: «Я подожду, пока он не раскроет клюв».

Так и Мэнцзы весьма превозносил выдержку и долготерпение. Однажды он написал: «Хотя ты обличаешь себя, оскорбляя меня, какое мне дело до этого? Ты не можешь осквернить мою душу своей яростью». В другом месте он учит, что гневаться на мелкие обиды недостойно человека высокого положения, но гнев по серьезному поводу — это есть праведное негодование.

До каких высот кротости, миролюбивой и незлобивой, порой поднимались некоторые последователи бусидо, о том свидетельствуют их слова. Взять, например, цитату из Огавы: «Когда другие злословят о тебе, не отвечай злом на зло, но лучше подумай о том, что ты был недостаточно верен, исполняя свой долг». А вот что пишет Кумадзава: «Когда другие упрекают тебя, не вини их; когда другие гневаются на тебя, не отвечай гневом. Радость приходит только тогда, когда уходят страсть и желание». Еще один пример можно привести из Сайго, на чело которого «бессовестный позор взойти стыдится»: «Путь — это путь Небес и Земли; дело человека — идти по нему; потому пусть целью твоей жизни будет чтить Небеса. Небеса любят меня и других равной любовью; потому той любовью, какой любишь себя самого, люби и других. Не человека делай твоим спутником, но Небеса, а беря Небеса в спутники, не щади сил. Никогда не осуждай других, но заботься о том, чтобы не упасть ниже собственного достоинства». Некоторые цитаты напоминают христианские наставления и показывают нам, насколько природная религия может приблизиться к религии откровения в вопросах практической морали. Эти поучения не оставались простыми словами, но воплощались в делах.

Нужно признать, что отнюдь не все достигали наивысшей степени великодушия, терпения и прощения. Как жаль, что ни один японский писатель не оставил ясного и обобщающего разъяснения, что же собой представляет честь, и лишь немногие просвещенные умы сознавали, что честь возникает не из внешних условий, но присуща каждому, кто поступает как должно; ведь очень просто юноше позабыть в пылу боя то, чему он научился у Мэнцзы в часы покоя. Китайский мудрец сказан: «Любовь к чести живет в душе каждого; но мало кто помышляет о том, что все поистине достойное почести таится в нем самом, а не вовне. Почести, пожалованные людьми, нехороши. Тех же, кого возвысило Великое Дао, не сможет низвести никто». Ниже мы увидим, что, как правило, позор оскорбления смывался кровью, а честь — зачастую не более чем честолюбие и мирское признание — превозносилась как величайшее благо земной жизни. Слава, а не богатство или мудрость, влекла юношей. Многие молодые воины, переступая порог отцовского дома, давали себе клятву не возвращаться в него, не вкусив славы; многие же матери из тщеславия отказывались принимать своих сыновей, как говорилось тогда, не «облаченных в парчу». Чтобы избегнуть позора и добиться славы, юноши-самураи шли на любые лишения, претерпевали самые суровые испытания, соглашались на телесные и нравственные муки. Они знали, что честь, добытая смолоду, с возрастом будет лишь возрастать. Во время достопамятной осады Осаки юный сын Иэясу, вопреки горячим мольбам разрешить ему идти в авангарде войска, был поставлен в задние ряды. Когда замок пал, побежденный, он так огорчился и так горько разрыдался, что старый советник попробовал утешить его, прибегая ко всем возможным доводам. «Утешься, господин, — сказал он, — той мыслью, что перед тобой лежит большое будущее. Ты проживешь многие годы, и у тебя будет еще не одна возможность отличиться». Мальчик гневно посмотрел на старца и ответил: «Как ты глуп! Разве повторится мой четырнадцатый год?» Жизнь ценилась невысоко, если, потеряв ее, можно было достигнуть почестей и славы; поэтому, если дело стоило жизни, самурай с полным хладнокровием и без долгих раздумий клал свою жизнь на алтарь чести.

Одной из причин, которые считались достойными этой жертвы, был долг верности — замковый камень в основании симметричного свода феодальной добродетели.
Долг верности

Феодальной морали свойственны добродетели, присущие другим этическим системам и другим классам общества, но такая добродетель, как долг вассала и верность сюзерену, является отличительной чертой феодализма. Я признаю, что личная верность как нравственный принцип существует среди самых разных людей — даже шайка карманников Фейгина была предана своему главарю; но лишь в кодексе чести благородного человека верность приобретает высшую ценность.

Хотя Гегель и критиковал верность вассалов, утверждая, что ее узы, будучи обязательством по отношению к индивиду, а не сообществу, зиждутся на совершенно несправедливых принципах, его же великий соотечественник открыто гордился тем, что личная верность поистине является достоинством немецкой нации. Бисмарк имел основания для этого, но не потому, что его отечество, да и вообще какой-либо отдельный народ или страна, обладает монополией на Treue, предмет его гордости, а потому, что этот излюбленный плод рыцарского благородства дольше всего остается свойственным тому народу, где феодализм дольше всего не сдает своих позиций. В Америке, где «всякий так же хорош, как и любой другой», и «даже лучше», как бы прибавил ирландец, столь возвышенные идеи верности, какую мы питаем к своему сюзерену, могут считаться «прекрасными в известных пределах», но нелепыми в том виде, в каком их проповедуем мы. Как много лет назад жаловался Монтескье, то, что считалось правым по одну сторону Пиренеев, было ложным по другую, и недавно «дело Дрейфуса» доказало его правоту, с тем уточнением, что Пиренеи — не единственная граница, за которой французское правосудие не находит одобрения. Так же и верность в нашем понимании найдет мало почитателей в других местах, но не потому, что наше представление неверно, а потому, что верность, боюсь я, вообще забыта, а кроме того, потому, что у нас она доходит до предела, не виданного ни в одной другой стране. Гриффис был совершенно прав, утверждая, что если в Китае конфуцианская этика сделала первой обязанностью человека послушание родителям, то в Японии приоритет был отдан верности. Рискуя шокировать некоторых моих добрых читателей, я все же осмелюсь рассказать об одном человеке, «который был в силах последовать за поверженным господином», в силу чего, как уверяет Шекспир, «заслужил место в истории».

Рассказ этот об одном из великих героев нашей истории. Митидзанэ, став жертвой зависти и клеветы, был изгнан из столицы. Не довольствуясь этим, его безжалостные враги решились изничтожить весь его род. Искавшие его сына — еще ребенка — установили, что того прячут в деревенской школе, которую держит Гэндзо, бывший вассал Митидзанэ. Когда учителю отдали приказ доставить голову малолетнего «преступника» в назначенный день, первой его мыслью было подыскать ему на замену похожего мальчика. Он рассматривает список учеников, вглядывается во всех мальчиков, входящих в классную комнату, но никто из крестьянских детей нисколько не похож на его воспитанника. Однако его отчаяние было недолгим: объявляют о приходе нового ученика — миловидного мальчика одного возраста с сыном его господина, его провожает мать благородной наружности.

И мать и мальчик не меньше его сознавали сходство между молодым господином и юным вассалом. В уединении своего дома они решили пожертвовать собой; один положил на алтарь свою жизнь, другая свое сердце, но оба ничем не выдали себя миру. Не зная, что произошло между ними, учитель обращается к ним со своей печальной просьбой.

Вот, жертва найдена! Конец истории краток. В назначенный день прибывает чиновник, которому поручено опознать и получить голову юноши. Обманет ли его чужая голоъа? Рука несчастного Гэндзо лежит на рукояти меча, готовая ударить либо чиновника, либо самого себя, если во время осмотра его обман раскроется. Чиновник берет ужасный предмет, спокойно рассматривает все черты и медленным, деловым тоном произносит, что голова подлинная. и в то же время в пустом доме вестей ожидает мать, та, которую мы видели в школе. Чего же ждет она? Не его возвращения, когда нетерпеливо выглядывает в окно посмотреть, не открылась ли калитка. Ее свекор долгое время пользовался щедротами Митидзанэ, после изгнания которого ее муж силою обстоятельств оказался на службе у врага благодетеля ее семейства. Муж не мог ослушаться своего жестокого хозяина; но их сын мог послужить делу бывшего господина своего деда. Именно ее мужу, как знавшему семью изгнанника, поручили опознать голову мальчика. и вот эта тяжелая миссия — главная миссия всей жизни — выполнена, он возвращается домой и, переступая порог, приветствует жену словами: «Возрадуйся, жена, наш сын сумел послужить своему господину!»

«Какая жестокая история!» — слышу я восклицания моих читателей. Родители сознательно жертвуют своим невинным ребенком, чтобы спасти чужого! Но их ребенок сам осознанно и добровольно пошел на эту жертву; и эта история о замещении в смерти не менее значительна и не более отвратительна, чем история Авраама, решившегося принести в жертву собственного сына Исаака. В обоих случаях это ответ на требование долга, полное подчинение велению высшего начала, отданному видимым или невидимым ангелом, услышанному слухом или сердцем, — но лучше я воздержусь от проповеди.

Западный индивидуализм, признающий отдельные интересы отца и сына, жены и мужа, всегда очень четко определяет их обязанности друг перед другом; но бусидо утверждает, что интересы семьи и отдельных ее членов являются одним нераздельным целым. Эти интересы объединяет привязанность — естественная, инстинктивная, непреодолимая; поэтому, если мы отдаем жизнь ради того, кого любим природной любовью, которую чувствуют даже звери, что это? «Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?»

В своей великой исторической хронике Саньё трогательно повествует о душевной борьбе Сигэмори, отец которого стал бунтовщиком. «Если я буду верен, мой отец должен погибнуть; если я подчинюсь отцу, то нарушу свой долг перед господином». Несчастный Сигэмори! Затем мы видим, как он всем сердцем молится о том, чтобы милостивое Небо даровало ему смерть, дабы он освободился из этого мира, где трудно жить в чистоте и праведности.

У многих подобных Сигэмори из-за конфликта между долгом и любовью разрывалось сердце. Поистине ни у Шекспира, ни даже в Ветхом Завете не встречается понятия аналогичного ко — сыновнего почтения в нашем понимании, однако в этих столкновениях бусидо всегда без колебаний выбирало верность долгу. Так, женщины внушали своим детям, что они должны пожертвовать всем ради императора. Будучи столь же решительной, как вдова Уиндем и ее прославленный супруг, мать самурайского семейства с готовностью положила бы сыновей на алтарь верности.

Поскольку, согласно бусидо, Аристотелю и некоторым современным социологам государство предшествует личности — личность является частью государства, — она должна жить и умирать ради государства и осуществления его законной власти. Читавшие «Критона» припомнят, какими доводами отвечает Сократ своему богатому собеседнику, который уговаривает его бежать от грозящей ему смерти. Помимо прочего, он вкладывает в уста законов или самого государства такие слова: «Прежде всего, не мы ли породили тебя? и разве не благодаря нам взял в жены твою мать твой отец и произвел тебя на свет?» Японцу этот довод ничуть не кажется странным, поскольку ту же мысль уже давно высказывало бусидо, с тем исключением, что законы и государство у нас были представлены конкретной личностью. Верность есть этический итог этой политической теории.

Мне знакома теория Спенсера, согласно которой политическому подчинению — верности — отводится лишь переходная роль. Может быть, он и прав. Пока не наступит тот день, когда переход будет закончен, нам будет достаточно ее достоинства. и мы можем повторить это с удовлетворением, тем более что, как мы верим, тот день придет еще не скоро, а лишь когда, как поется в нашем государственном гимне, «песчинки превратятся в грозные скалы, покрытые вековыми мхами».

Здесь нам приходит на ум, что даже у такого приверженного демократии народа, как английский, «чувство личной преданности человеку и его потомкам, которую питали их германские предки к своим вождям, — как недавно сказал Бутми, — лишь отчасти перешло в их глубокую преданность своей стране и крови своих правителей, о чем свидетельствует их огромная любовь к королевской династии».

Политическое подчинение, прогнозирует мистер Спенсер, уступит место верности, а та диктату совести. Предположим, его догадка оправдается — неужели верность и сопутствующий ей инстинкт благоговения исчезнут навсегда? Мы переносим преданность с одного господина на другого; не предавая ни одного: сначала мы подданные правителя, владеющего земным скипетром, затем мы слуги Того Вседержителя, что восседает на троне в святая святых нашего сердца. Несколько лет назад последователи Спенсера, неверно понявшие его теорию, начали весьма глупый спор, посеявший смуту среди читающих японцев. В своем рвении они стремились доказать, что император имеет право на нераздельную верность подданного, и обвинили христиан в склонности к предательству, так как они заявляют о верности своему Господу и Учителю. Они прибегли к доводам софистики, не обладая остроумием софистов, и к схоластической казуистике — скрупулезностью схоластов. Они не поняли, что мы в определенном смысле можем «служить двум господам» без того, чтобы «одному усердствовать, а о другом не радеть», отдавая «кесарю кесарево, а Богу Богово». Разве Сократ, сохраняя верность своему гению, не подчинился с равной преданностью и самообладанием велению своего земного господина — государства? Живя, он следовал велению совести; приняв смерть, он послужил своей стране. Увы тому дню, когда государство станет настолько могущественным, что будет притязать на совесть своих граждан!

Бусидо не требовало от нас отдавать совесть в рабство сюзерена или императора. Томас Моубрей мог бы выступать от имени японца, когда сказал:

Сам брошусь, государь, к твоим стопам. Хоть жизнь отнять одним ты можешь взором, Не властен ты покрыть меня позором. Я жизнь тебе отдам, как долг велит. Но честь моя лишь мне принадлежит.

Человек, который пошел на сделку с совестью ради своеволия, каприза или прихоти господина, занимал низшее место в шкале ценностей бусидо. Такого человека презирали, называя его ней-син, лизоблюд, который потворствует господину, не стесняясь в средствах, или тё-син, фаворит, который добивается благосклонности рабским преклонением. Оба типа подданных в точности соответствуют тем, о которых говорит Яго у Шекспира: «Один усердный и угодливый холоп, который, обожая раболепство, прокорма ради, как осел хозяйский, износит жизнь»; и другой, «надев личину долга, в сердце печется о себе и, с виду угождая господину, на нем жиреет». Когда вассал расходился во мнениях с господином, он должен был постараться всеми способами отговорить того от ошибки, как отговаривал Кент короля Лира. Если же это не удавалось, то господин волен был поступать с ним как ему угодно. В подобных случаях довольно часто самурай прибегал к последнему средству, чтобы воззвать к уму и совести сюзерена, и проливал собственную кровь, дабы засвидетельствовать свою искренность.

Поскольку на жизнь смотрели как на средство для служения господину, а ее идеалом была честь, все воспитание и обучение строилось в соответствии с этими понятиями.
«Японский воин» И. Нитобэ, Ф. Норман / Пер. с англ. Т.М. Шуликовой
Друзья сайта
  • Создать сайт
  •    http://www.budoweb.ru 
  • www.koicombat.org

  • http://catalog.xvatit.com
    Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 314



    Copyright MyCorp © 2017